Жила-была женщина, которая готовилась стать матерью в первый раз, но потеряла ребёнка на поздних сроках беременности. Легко представить, в какую скорбь её погрузило самое травматичное событие в жизни.

Она жила в племенном сообществе, в котором было принято особое отношение к горю. Члены племени хотели помочь женщине в эти сложные времена, но им было сложно говорить с ней. Им казалось, что разговоры о травматических событиях могут привести к ретравматизации. Опасаясь этого, члены племени избегали разговоров о потере ребёнка. Но в результате горюющая женщина лишь чувствовала стыд в связи со смертью ребёнка и ощущала себя во всё большей изоляции.

Время шло, а женщина всё горевала — и членам племени хотелось её подбодрить. На них очень влияло убеждение «что нас не убивает, то делает нас сильнее». И поскольку сама женщина продолжала жить, они сказали ей, что в конечном итоге она станет сильнее. Это должно было помочь ей увидеть смысл в травматическом событии. Но она этого смысла не видела. Почему потеря ребёнка должна сделать её сильнее? Она отрицала эту попытку придать смысл случившемуся с ней.

Когда другие дети племени праздновали дни рождения, женщину приглашали присоединиться. Но дня рождения её умершего ребёнка никто не помнил. Она чувствовала своим долгом поддерживать с ним отношения, особенно видя, что другие этого не делают. Но для племени это всё больше казалось отклонением. В нём доминировала идея, что отношения могут существовать только между живыми людьми, а с физической смертью отношения умирают. Они даже определили срок, после которого уже нельзя поддерживать отношения с умершим. Если кто-то по истечении шести месяцев продолжал о нём переживать, это уже называлось осложнённым горем. И женщине порекомендовали обращаться к шаману, который специализировался на горевании, чтобы он сказал ей, что с ней что-то не так, раз она продолжает скорбеть. Для неё же это означало лишь то, что ей теперь нужно в одиночку справляться не только со своей потерей, но и с ощущением своей неправильности.

Я помню недавнюю встречу с мужчиной, чья супруга умерла спустя тридцать лет брака. Он говорил о себе как о человеке, переживающем осложнённое горе: между ним и его окружением росла дистанция, и он читал, что это один из симптомов. Мне было интересно узнать, с чем связана эта дистанция, и в каких отношениях она произошла.

Дистанции не было в отношениях с тремя его детьми. Скорее, произошло обратное — после смерти жены они сильно сблизились. Отстранение случилось в отношениях с другими членами семьи — братом, сестрой, их отцом. Общим было то, что никто из них не говорил и даже не упоминал его жену. Он поделился со мной, как его разозлило, что за две недели лыжной поездки не было ни раза, чтобы брат, сестра или отец как-то вспомнили, сказали или спросили его об умершей. Словно её никогда не существовало, словно со смертью она перестала играть значение. Оказалось, что его дистанция — это акт протеста; он дистанцировался, потому что протестовал против того, что воспринималось как недостаток интереса к нему, его детям и даже его жене.

Будь она жива, в нашем сообществе его протест против молчания или отвержения, связанных с ней, был бы воспринят как адекватная реакция мужа, выступающего на стороне жены. Но с её смертью такой протест обретает смысл симптома, относящегося к диагнозу; этот дискурс настолько влиятелен, что даже сам горюющий начал его интернализовывать и задаваться вопросом, что с ним не так.

В 2003м году я впервые встретила Майкла Уайта, одного из отцов-основателей нарративной терапии. Встреча с ним сильно повлияла на моё представление о терапии горя. Тогда Майкл был частью растущего числа мыслителей, которые по-новому смотрели на горевание. Традиционное для западного сообщества понимание горевания фокусировалось на том, чтобы помочь горюющим отпустить их близких, принять окончание отношений и сказать «прощай» (Hedtke & Winslade, 2017; White, 1989). Горюющий и умерший разлучались, умерший оставался в прошлом и сводился до воспоминаний, а место горюющему было в настоящем. Сложности в этом процессе означали, что горюющий не справлялся с задачей признания и принятия новой реальности, в которой ему нужно было отпустить умершего и отношения с ним. Терапия горя была направлена на помощь в этом процессе.

Майкл отошёл от этого понимания. Он считал, что многие люди, которые обращались к нему по поводу сложностей в горевании, слишком хорошо справлялись с отпусканием отношений с умершим, и видел причиной их проблем полную потерю этих отношений (White, 1989; Hedtke & Winslade, 2017). Майкл стремился помочь людям вернуть утраченные отношения и включить умерших близких обратно в их продолжающуюся жизнь. Он показывал, как, с помощью нарративов об умерших, мы можем построить мост между умершим и горюющим, помочь этим отношениям сохраниться и даже продолжиться. Свой подход он назвал «Снова сказать здравствуй».

В рамках тренинга по нарративной терапии мы также знакомились с тем, как Майкл Уайт работал с детьми. Мне особенно запомнилось, как, перед демонстрацией записи терапии с ребёнком, пережившим отвержение, он сказал нам, что мы сейчас увидим работу его коллег, которым он доверяет чуть ли не больше всех. Что они могут сделать то, что недоступно ему. Он включил видео и на лице присутствующих появились улыбки, раздался смех: в своей работе с этим ребёнком Майкл Уайт использовал игрушки. Он представлял мягкую игрушку как кого-то, кто тоже пережил отвержение, и помогал ребёнку установить с ней отношения, в которых они могли друг друга поддерживать.

Вдохновлённая этой идеей, в своей нарративной практике я начала привлекать союзников, и одними из самых надёжных союзников в работе с горюющими стали умершие. Я опиралась на их помощь в узнавании того, как живые могли бы справляться со сложностями горя и продолжением жизни.

Пара обратилась ко мне за консультацией после потери ребёнка. Я хорошо помню, как вошла в комнату ожидания, чтобы пригласить их на первую встречу: всё вокруг них было пропитано печалью и болью, словно подёрнуто серой плёнкой. Как в солнечный день, когда тучи внезапно затягивают небо, темнеет и раздаётся гром. Договариваясь о времени, отец сказал, что они потеряли пятилетнюю дочь Мэри. Она утонула в бассейне во время каникул. Я проводила родителей Мэри в кабинет, предложила присесть на диван и познакомила с пространством и тем, как проходят беседы:

Мама: Мне не хочется выходить и встречаться с новыми людьми. Невыносима даже мысль о том, как я стою перед ними, а они смотрят на меня этим «вот-она-мать-которая-потеряла-свою-дочь» взглядом.

Хелен: Думаешь, Мэри одолжила бы тебе немного своего мужества?

Мама: Думаю, да!

Хелен: Почему ты думаешь, что она была бы не против, если бы ты заимствовала у неё немного мужества для встречи с миром, когда это тяжело?

Мама: Потому что Мэри было бы важно помочь мне, она бы не хотела, чтобы я сидела дома и всё в моей жизни встало бы на паузу.

Хелен: Чтобы я лучше поняла силу мужества Мэри, можешь рассказать мне ещё историю о её мужестве, историю, которая бы показала, как выглядело это мужество, когда Мэри использовала его? Что стало возможным для Мэри благодаря ему?

Мама: Да, я помню, как Мэри хотела делать то, что делали старшие девочки. Они взбирались на высокие деревья. Мэри это увидела и сказала, что ей немного страшно. Потом она в каком-то смысле собралась и начала карабкаться. Она взбиралась всё выше и выше. Мужество давало ей «суперсилу», как мы это потом назвали. Делало её смелее и помогало действовать, как она хотела.

Хелен: Вау. То есть мужество Мэри было очень сильным. Если бы ты позаимствовала её мужество, то, как тебе кажется, что стало бы возможным с его помощью, что у тебя не получается самостоятельно?

Мама: Это дало бы мне силу, которую я не могу обнаружить в себе, но могу обнаружить благодаря Мэри. Помогло бы мне сделать то, чего я не хочу — пойти на работу и увидеть коллег.

Хелен: Если бы Мэри помогла тебе воспользоваться своим мужеством, если бы она поделилась им с тобой, как тебе кажется, какие слова она сказала бы вместе с этим? Какое напутствие?

Мама: Она бы сказала «мама, я с тобой», «ты можешь больше, чем думаешь», «всё получится», «ты делаешь правильно» и «я люблю тебя». Когда Мэри боялась, я говорила ей «ты сможешь», «всё получится» и она делала глубокий вдох и делала это.

Мама: Когда я думаю о прошлом, то виню себя не за переживания, а за то, что не смогла спасти Мэри и вернуть её к жизни.

Хелен: Можешь рассказать мне побольше об этом самообвинении? Что оно тебе говорит? На чём фокусирует внимание?

Мама: Я медсестра, обучена искусственному дыханию «рот в рот». Я делала его Мэри, по пять выдохов ей в рот, не три. Позже я узнала, что, когда его делают детям, нужно делать три выдоха. Пять — для взрослых, не для детей. Сделай я три выдоха — может, она бы выжила. Я бы хотела вернуть её к жизни. Это могла быть моя вина, что искусственное дыхание не сработало.

Хелен: Мне очень важно это понять. Можешь рассказать, как именно ты делала Мэри искусственное дыхание? Небрежно? Внимательно? С заботой? Можешь подробнее поделиться, как ты это делала?

Мама: Я не была небрежна. Я хотела её вернуть. Я очень старалась вернуть ей дыхание, снова и снова.

Хелен: То есть ты не была небрежна, ты очень старалась и концентрировалась на том, чтобы её вернуть?

Мама: Да.

Хелен: Как тебе кажется, как описали бы эту ситуацию люди, которые были вокруг в тот момент, которые видели, что ты делала для Мэри? Как бы они описали твои действия, когда ты делала искусственное дыхание?

Мама: Думаю, они видели, что я очень стараюсь, что я полностью сфокусирована на Мэри. Видели, как я продолжаю пытаться вдохнуть в неё жизнь, хотя она не начинала дышать, а её сердце не начинало биться.

Хелен: Значит, ты продолжала делать искусственное дыхание, хотя она не начинала дышать, я правильно поняла?

Мама: Да...Я продолжала, пока не приехала скорая с инструментами, чтобы помочь её сердцу забиться. Но было слишком поздно. Потом мне сказали, что у Мэри был сильно повреждён мозг, она бы не выжила.

Хелен: Вау...как долго ты делала ей дыхание рот в рот?

Мама: Не помню, но мне сказали, что десять минут. Мэри была мертва десять минут

Хелен: Ты могла бы сказать, что вложила все свои силы и старание в попытки спасти свою дочь? Это может звучать глупо, но мне хочется правильно всё понять. Это очень важно. На что ты так сильно надеялась, что продолжала пытаться вернуть дочери дыхание снова и снова в течение десяти минут?

Мама: Что я могу спасти её.

Хелен: То есть ты так сильно хотела спасти свою дочь. Просто чтобы убедиться, что я правильно всё поняла: несмотря на все свои усилия и старания по спасению дочери, ты не могла этого сделать? Она не начала дышать?

Мама: Да, всё так. Я не могла...не могла вернуть ей дыхание.

Хелен: Как думаешь, у дочери было чувство, что ты сделала всё возможное, чтобы её спасти? Думаешь, у неё было ощущение, что ты очень старалась вернуть её к жизни, хотя и делала пять выдохов вместо трёх?

Мама: Думаю, к тому времени она уже умерла. Вряд ли ей было больно. У меня есть ощущение или чувство, что она уже шла по тоннелю и видела свет.

Хелен: Как думаешь — или надеешься — что она испытывала, пока шла по тоннелю?

Мама: У меня стойкое ощущение, что ей было спокойно. Это не пугало её, она не повернула назад. Просто пошла в том направлении.

Хелен: Значит, Мэри уже ушла к тому моменту, когда ты хотела вернуть её? Уже шагала по тоннелю со светом. Есть ли что-то, что ты знаешь о Мэри, что помогает тебе понять или почувствовать, что она не боялась? Мне было бы интересно услышать, что это за знание.

Мама: Мэри была любознательной; ей было интересно сталкиваться с новым, она с мужеством окуналась в непривычные ситуации. И я знаю, что Мэри доверяла миру, тому, что всё будет в порядке. Думаю, это помогло ей пойти по тоннелю.

Хелен: Что меняется для тебя благодаря этому знанию о Мэри? Что она не испытывала боли, а доверчиво и с любопытством шла по тоннелю на свет?

Мама: Это смягчает мою боль — знать, что она не испытывала боли и не боялась. Это самое важное для меня.

Хелен: Я бы хотела больше узнать об этой ситуации и Мэри. Как думаешь, было ли что-то, что знала Мэри, из-за чего она могла не хотеть возвращаться? Из-за чего она направилась к свету? Ты сделала всё, что могла, для искусственного дыхания. Но, несмотря на твои старания, твои усилия, она не вернулась. Как тебе кажется, почему? Что побудило её выбрать не возвращаться назад?

Мама: Хммм. Если Мэри знала, что её мозг повреждён, думаю, она не хотела возвращаться. Не уверена, что ей бы понравилось жить с настолько серьёзными повреждениями мозга.

Хелен: От какой жизни, которой она придавала такую большую ценность — такую большую, что не могла представить себе возможность её не жить — остановил бы Мэри повреждённый мозг?

Мама: Мэри любила контактировать с другими людьми, любила бегать и быть активной. Она любила присутствовать в жизни. Думаю, эта жизнь не имела смысла для неё без возможности быть Мэри — а она не смогла бы быть Мэри.

Хелен: Что изменится для тебя благодаря этим знаниям? Я знаю, что это не вернёт её, но что изменится, если знать, что для неё было важно, что она не хотела бы возвращаться и жить жизнь, в которой она больше не является Мэри?

Мама: Больно, что её нет рядом, но, думаю, было бы даже больнее видеть, как она живёт взаперти повреждённого тела.

Хелен: Ты бы могла сказать, что вы с Мэри договорились насчёт этого...что жить жизнь, в которой Мэри не была бы Мэри, было бы слишком больно?

Мама: Да, для нас это было бы больнее, чем её отсутствие

Хелен: Ты хорошо знаешь Мэри, и я помню твои истории о том, как она заботилась о тебе. Как думаешь, Мэри хотелось бы, чтобы ты представляла или чувствовала, что она продолжает о тебе заботиться? Как она хотела бы, чтобы ты думала о её заботе, пока ты продолжаешь жить свою жизнь?

Мама: Думаю, она хочет, чтобы я знала, что она стала для меня Ангелом-хранителем, который продолжает заботиться обо мне и её семье. Думаю, она хочет, чтобы мы знали, что она пытается помочь нам и что благодаря ей происходит что-то хорошее в нашей жизни.

Хелен: Что изменится для тебя, если ты будешь ощущать помощь дочери? Какой вклад это сделает в отношения с ней в будущем?

Хелен: Наверное, мне всегда будет больно, что она не может быть с нами. Но, думаю, ещё я буду улыбаться и думать, как она рядом и помогает нам.

Одна из сложностей горевания — осмысление потери близкого человека. Доминирующий дискурс о кризисах в нашем сообществе говорит, что, когда вы сталкиваетесь с жизненными сложностями, это делает вас сильнее, ведёт к личностному росту. Многие люди писали о том, как проходили через худший кошмар в своей жизни, чтобы годы спустя обнаружить, что он сделал их лучше, сильнее.

Когда, много лет назад, я попала в Далвич центр для обучения нарративной терапии, меня поразило, насколько глубоко политичны нарративные методы и как их можно применять. Я познакомилась с нарративной работой с аборигенными и другими местными сообществами, увидела, как можно через неё помогать маргинализованным нашим обществом людям обретать голос.

По возвращении в Данию, я была в смятении. В привилегированном пригородном сообществе среднего класса было сложно найти маргинализованных людей, которым я могла бы помочь обрести голос с помощью освоенных мною нарративных методов. Я осталась со снова-сказать-здравствуй, экстернализацией и отсутствующее-но-подразумеваемое как набором методов, но без какой-то более глубокой политической цели.

В какой-то момент я думала переехать в Гренландию для работы со Stolen Generation, но затем моя маленькая дочка Августа открыла мне глаза на маргинализацию в моём сообществе. Я начала говорить с родителями, проживающими горе потери ребёнка. Я заметила, что эти дети подвергались маргинализации. И даже на родительские акты заботы о них вешался ярлык симптомов осложнённого горя, если они сохранялись спустя шесть месяцев после смерти. Я поняла, что маргинализация повсеместна — иногда она просто менее заметна. Если смотреть на это в более широком контексте, чем показано в статье, то можно увидеть, что нарративные методы обладают потенциалом быть связанными с глубокими политическими проблемами.